ГЛАВА 11. РАЗЛУКА.

 

         - Спокойно, мужики, спокойно, - сказал Дядя Фил, бросив деревянную лопату в пустую тачку.

         Развернув тачку, доктор покатил её прочь от навозной кучи. Тачка сильно грохотала по неровному асфальту,  так что, больше доктор ничего не сказал, пока мы все вместе не вошли в конюшню. Дядя Фил остановился у ближнего денника и открыл тяжёлую дверь, на которой висела табличка: «Паладин. Добрый – Плясунья. Орловская рысистая порода».

         В открытую дверь сразу же выглянула приветливая серая морда. Поэт рассеянно погладил коня и спросил:

         - Так это правда, или нет?

            - Неправда, - услыхали мы уже из денника.

         - Но Эс… то есть, доктор Томмсааре сказал, что…

         - Доктор Томмсааре в последнее время неважно себя чувствует и поэтому немного погорячился, - сказал Дядя Фил, сгребая лопатой грязные опилки. – Пока что нас никто не закрывает…

         - Вы сказали «пока что»! – прицепился Юра. – Почему?

         - Тебе-то какое дело? – проворчал Дядя Фил, вываливая в тачку полную лопату навоза. – Тебя уже выписали!..

         - Мы волнуемся за Илью! – заявили Миша с Васей.

         - Да, Каарел прав, вы уже поправились, - вздохнул Дядя Фил.

Он бросил лопату и встал в дверях денника во всей красе: потное лицо, всклокоченные волосы, в бороде – соломинки. Зеленоватый медный крест на толстом гайтане качался поверх застиранной тельняшки. Галифе в заплатках, кирзачи в дырочках. Из кармана, естественно, торчал запасной – пугательный - ремень.

         - В общем-то, вы не зря за него волнуетесь, - признался Дядя Фил. – У нас действительно появились проблемы. И если лечебницу закроют, тех, кого не заберут родители, отправят в обычный интернат…

         - Это плохо? – насторожились друзья.

         - Чего уж хуже! – криво усмехнулся доктор. – В интернатах работают выпускники таких же интернатов, сами неудавшиеся вундеркинды. Вы представляете себе, что это такое?        

         Мы не представляли.

         - Но кому вдруг понадобилось закрывать лечебницу? – спросил Миша. – Разве мы кому-то мешали?

         - Значит, мешали, - буркнул доктор. – Мир, к сожалению, таков, что, если кто-то где-то живёт счастливо, это обязательно кому-то мешает…

         Дядя Фил вздохнул и потёр руками и без того красное лицо.

         - Но вы не переживайте, - сказал он. – Мы сделаем всё возможное, чтобы Илья не попал куда не следует. Конечно, это будет сложно, но мы постараемся… Ладно, идите-ка домой. Только умоляю, не терзайте расспросами Каарела: он и так места себе не находит…

 

Мы не стали никого терзать. Мы сидели и ломали головы, изобретая способ избежать полной разлуки. Но так ничего и не придумали. Друзья, конечно, оставили мне свои электронные адреса, но скорее просто так, на добрую память: связаться по Сети у нас не было никакой возможности.

         - Интернаты не входят в общую Сеть, – просвещал нас Юра, - поскольку являются принудительно-исправительными учреждениями, как и тюрьмы. Допуск в их локальную сеть может быть разрешён лицам, достигшим совершеннолетия и только по очень веским причинам…

         - А если не вы мне, а я вам позвоню? – спросил я.

         - Обратная связь действует только при наличии доступа, - вздохнул Юра. – Мои родители отключили его ещё вчера, сразу после звонка Ольги Васильевны.  Они до смерти боятся, что кто-нибудь случайно узнает, где я был, поэтому постараются замести все следы. Мне велено говорить, что я поправлял здоровье на озере Байкал в гостях у троюродной бабушки…

         Юра достал из кармана дискету и показал нам.

         - Моя легенда. Передали через Ольгу Васильевну. Велели выучить наизусть до отъезда. Вся информация о бабушке и о местности: география, флора, фауна… Даже песня про «Славное море, священный Байкал»…

         - А я  жил в Санкт-Петербурге, - Вася вынул точно такую же дискету. – В городе великих писателей. Посетил, разумеется, все театры… Да, похоже, придётся как следует напрячь мозги…

         - Надо же, - тоскливо усмехнулся Миша, похлопывая себя по карману. – Мы с тобой, Вась, оказывается, земляки. Я вот из Эрмитажа практически не вылезал. Придётся сделать кучу набросков…

         Идиотские задания отняли у нас несколько дней дружбы! Несколько последних дней... В день прощанья мы с Эстонцем стояли у калитки и смотрели, как повозка, запряжённая серым Паладином, катится прочь по широкой аллее. На козлах угрюмо скрючился  Дядя Фил. Заплаканные ребята махали мне до тех пор, пока повозка не скрылась за поворотом…

         Я вцепился в забор, чтобы не броситься вдогонку.

         - Я самый несчастный человек на свете! – в отчаянии  всхлипнул я.

         - Хм, - сказал Эстонец, как мне показалось, с сомнением.

         Я гневно обернулся… Доктор стоял с закрытыми глазами и держался рукой за горло, словно у него там что-то застряло. Потом он повернулся и, пошатываясь, побрёл в корпус. Кое-как вскарабкавшись на крыльцо, споткнувшись на пороге и чуть не упав, он скрылся за дверью.

         Поздно вечером, когда все пациенты уже легли спать и видели десятый сон, я сидел за кухонным столом, роняя слёзы в давно остывший чай.  Напротив меня сидел Эстонец. Неподвижный, словно замороженный. Мы сидели так с самого ужина. Молча.

         Но, когда часы пробили одиннадцать, Эстонец вдруг подал голос.

         - Никогда к этому не привыкну, - сказал он.

         Я его понял. Невозможно привыкнуть к расставанию. Я никогда не привыкну к тому, что друзья больше не сидят рядом со мной за столом, я не смогу смотреть на их пустые кровати… Мои распухшие глаза зажмурились сами собой, выдавливая слёзы: они закапали в чай с новой силой.

         - У меня тоже были друзья, - промолвил доктор спустя ещё четверть часа.

         «Да, я что-то такое слышал», - хотел ответить я, но не смог и просто кивнул. Доктор снова замолчал. Я поднял голову. Эстонец держал в руках листок плотной бумаги и смотрел на него своим отрешённым взглядом. Под горестным отупением во мне слегка шевельнулось любопытство. Доктор поманил меня к себе, и я пересел на стул рядом с его креслом.

         - Это всё ваши друзья?!– воскликнул я, увидев на сравнительно небольшой фотографии целую толпу народа, человек пятьдесят, не меньше.

          Эстонец кивнул и начал рассказывать о каждом по порядку. Я не очень вникал в его рассказ: понял только, что здесь были и европейцы, и американцы, и даже японец. Имена всех народов мира текли мимо моих ушей негромкой музыкой, сливаясь с тиканьем старинных часов.

         Я подумал, что мне тоже надо сделать бумажные копии наших с ребятами фотографий. Тогда не нужно будет то и дело бегать к компьютеру. И я смогу увидеть друзей когда  захочу… Да и потом, мы же расстались не навек! Рано или поздно я вырасту и выйду из лечебницы. Я найду ребят, и мы снова будем дружить…

         - А вот Тийна, - сказал Эстонец, и я встрепенулся; на снимке сестрёнке доктора было не больше десяти лет.

         Маленькая Тийна, широко улыбаясь, обнимала за талию темноволосую девушку, стройную и красивую. Впрочем, на этой фотографии все – и юноши и девушки – были стройны и красивы как на подбор. Но ни на ком взгляд Эстонца не задержался так долго, как на старшей подруге Тийны.

         - Настенька, - прошептал доктор.

         - Это и есть она…  ваша девушка? – осенило меня.

         Наверно, я сказал что-нибудь не то. Эстонец замолчал и спрятал фотографию за пазуху. Потом доктор встал из-за стола, делая вид, что хочет налить себе чаю.

         - Очень хорошая фотография! - я ринулся исправлять положение. – Удивительно, я не думал, что у человека может быть столько друзей… А почему вас на ней нет?

         - Я фотографировал, - не оборачиваясь, буркнул Эстонец.

         - Вы… не сердитесь, - попросил я: мне вдруг снова стало тоскливо.  – Пожалуйста…

         Эстонец оставил в покое чашку и повернулся ко мне.

         - Мне стыдно, - заявил он, избегая моего взгляда. – Я не умею держать себя в руках.  Тебе, наверно, это неприятно. Я был излишне эмоционален.

         На мой взгляд, он был не более эмоционален, чем обычно, то есть, чуть живее, чем мраморная статуя. Я не знал, что сказать, поэтому промолчал. Несколько минут протекли в тишине. Потом доктор снова достал фотографию, взглянул на неё и бережно спрятал обратно.

         - Они все погибли, - сказал он.

 

………………………………………………………………………………..

 

         Оказывается, рояль может плакать так, словно у него есть сердце! Странно, что я не замечал этого раньше, хотя меня заставляли слушать музыку даже во сне… Я стоял под дверью, прижав ухо к замочной скважине, и моя решимость крепла с каждым мгновением. Проникновенный заключительный аккорд окончательно убедил меня в том, что я был прав, придя сюда. Я постучал в дверь.

         - Илья? – удивилась, вставая из-за инструмента, Анна Стефановна. – Вот так встреча!.. Ну, здравствуй, заходи. Ты просто так или по делу?

         Я промолчал. Я стоял и смотрел на госпожу Майер, потому что мне вдруг снова показалось, что мы были с ней знакомы давным-давно, ещё до больницы. Но ведь этого не могло быть! И тем не менее… Анна Майер… Откуда я вас знаю?..

         - Что же ты молчишь? – удивилась Анна Стефановна.

         Я стряхнул с себя оцепенение и, решив, что загадки подождут, перешёл к делу.

         - Мне нужна ваша помощь, - сказал я. –  Знаете, мне пришла мысль, что я, наверно, просто не умею играть . Пожалуйста, научите меня!

         Совершенно неожиданно лицо госпожи Майер утратило приветливое выражение. Анна Стефановна выпрямилась и скрестила руки на груди.

         - Это тебе зачем? – весьма прохладно спросила она.

         Я опешил. Я ожидал совсем иной реакции…

         - Видите ли, - растерянно забормотал я, - мне приходится играть балеринам, но у меня ничего не выходит. Все недовольны, и Ка… то есть, господин Томмсааре тоже, хоть он и молчит. Я, конечно, могу всё бросить, но другого концертмейстера у него нет… А я очень хочу ему помочь. Я понимаю, это для вас неожиданно, ведь раньше мне было всё равно, но теперь…

         - Это правда? – Анна Стефановна всё ещё смотрела на меня недоверчиво.

         - Анна Стефановна, ну что вы на меня так смотрите?! Вы же психиатр! Неужели, вы не видите, что я не вру?! – взмолился я.

         - Я не психиатр, Илюша, - Анна Стефановна, вроде, немного успокоилась. – Я музыкант. В нашей лечебнице  настоящих врачей двое: Ольга Васильевна и доктор Кузнецов. А я, как и многие другие, имею лишь свидетельство об окончании курсов первой медицинской помощи…

         Я был потрясён.

         - А доктор Томмсааре – неужели, он тоже не врач? Но как же он смог нас вылечить?

- Чудом, - улыбнулась Анна Стефановна; я не понял, шутит она или говорит серьёзно. – У нас тут много чудес происходит… Ну что, будем заниматься?..

         Как оказалось, я пришёл очень вовремя.  В тот же день господин Томмсааре объявил мне, что кружок хореографии откроется уже через неделю.  Вид у доктора бы  похоронный – как обычно, в последнее время. Я тешил себя мыслью, что он воспрянет духом, когда услышит мою новую потрясающую игру…

         Но Анна Стефановна что-то не торопилась восторгаться моими успехами.

         - Илья, о чём ты думаешь, когда играешь? – спросила она на одном из уроков. - Такое впечатление, что у тебя перед глазами не ноты, а Сертификат Гениальности!

         Сертификат Гениальности… Давненько я не видел Шоу Вундеркиндов!… Когда-то я был уверен, что рано или поздно приму в нём участие, а теперь так удивился, что не сразу нашёлся с ответом. Анна Стефановна истолковала моё молчание по-своему.

         - Так-так! – нахмурилась она. – Я, всё же, была права! Вы пришли ко мне не потому, что хотели помочь господину Томмсааре...

         - А почему? - удивился я.

         - А потому, - буравя меня взглядом, ответила госпожа Майер, - что узнали: нашу лечебницу... скажем так, пригласили принять участие в ежегодном Шоу Вундеркиндов. Вот только интересно, кто же из врачей проболтался об этом пациенту?!

         - Анна Стефановна! – воскликнул я. – Вот вы же и проболтались! Я впервые об этом слышу!

         - Не верю!  - Анна Стефановна скрестила руки на груди и отвернулась. – А, впрочем, всё к лучшему. Мне велено прислать на Шоу своих учеников. Новеньких брать нельзя, старых жалко. А ты вполне подойдёшь. Ты играешь, как механическое пианино. Так что, на шоу, среди других одарённых деток, ты придёшься ко двору!

         Ух, как же я рассердился! Наверно, мои чувства очень ярко отражались на моём лице. Даже доктор Томмсааре при виде меня вышел из оцепенения и спросил, в чём дело. Я рассказал. Эстонец, выслушав меня, вскочил с кресла, чуть не опрокинув обеденный стол, ринулся к себе в комнату. Я услышал, как он вызывает по сети Анну Стефановну.

         - Майер, вы не посмеете! – услыхал я его гневный голос. – Я никуда не пущу Илью!

         - А я, Томмсааре, ни за что не пущу Наталью! – огрызнулась в ответ Анна Стефановна. – Зачем вы её выбрали?!

         - Вы знаете распоряжение!

         - Между прочим, лучшая в вашем классе вовсе не Наталья, а Тийна!

         - Не трогайте мою сестру! Её это не касается!

         - Как это не касается?! – вмешался грозный голос включившейся в дискуссию главврача Ольги Нечаевой. – Касается, ещё как! Мы не можем рисковать! Вы же знаете: мы висим на волоске! Мы должны доказать, что имеем право на существование! И мы пошлём лучших из лучших!

         - НЕТ!

         - Мы ничего не сможем доказать! Они уже решили нас закрыть! Мы просто выставим бедных детей на посмешище!..

         - Ещё ничего не известно! Это наш последний шанс! Между прочим, ко мне поступило распоряжение прислать на шоу вас, Анна Стефановна, и вас, Каарел, и вас, доктор Кузнецов!

         - Я-то тут причём?! – раздался голос Дяди Фила. – Идите вы, не поеду я никуда!

         Врачи разругались до того, что перестали друг с другом разговаривать. Через недельку-другую они, конечно, помирились, но лучше от этого не стало. Словно тяжёлая чёрная туча нависла над нами. Даже погода изменилась: похолодало, зарядили мелкие, унылые затяжные дожди…

         Анна Стефановна, разобравшись, наконец, в чём дело,  чуть ли не со слезами просила у меня прощения. Говорила, что просто нервы не выдержали.

         - Но неужели я действительно так плохо играю? – уныло поинтересовался я.

         Она вздохнула:

         - Ты не расстраивайся, в конце концов, не это в жизни главное…

         Тийна так не считала.

         - Мы должны отстоять нашу лечебницу, - говорила она. – И на этом шоу мы должны быть лучшими!

         Все ребята, которых отобрали для поездки на «позорище» (так  Анна Стефановна называла Шоу Вундеркиндов), были согласны с Тийной. И чем больше падали духом наши учителя, тем сильнее становилась  наша жажда доказать им нашу любовь, а там – кто знает! – может быть, и победить…

 

 Дальше...

Бесплатный конструктор сайтов - uCoz