День второй. 

Любовь к травологии я всегда объяснял тем, что мне приходилось иметь дело с живыми существами, причем, самыми безобидными из всех живущих.

Конечно, некоторые магические растения могут быть чрезвычайно опасны, не хуже драконов, но это в том случае, если не знать, как с ними правильно обращаться. Мне же всегда удавалось найти подход к самым коварным и непредсказуемым созданиям.

Впрочем, подход надо было искать ко всем, к любому виду, к самому скромному и нежному созданию природы.

Если цветок помещался не в тот температурный режим, не вовремя получал свою порцию влаги или солнечного цвета, то он начинал болеть, чахнуть, мог погибнуть. К его желаниям и потребностям надо было внимательно прислушиваться, чтобы он ответил тебе ростом и цветением и прожил свою долгую и счастливую растительную жизнь. Правда, иногда ее  обрывали раньше, например, для того, чтобы лепестки или корешки послужили ингредиентами для ненавистных зелий.

Впрочем, с этим я быстро смирился. Так уж устроен мир, что дары природы должны служить человеку, ведь и питаемся мы не воздухом. Хотя я всегда жалел своих бессловесных питомцев. Думаю, что и Хагриду было жаль выращенных им, пусть и жутких, тварей.

И вот на зельеварении надо было что-то делать со всей этой мертвечиной, резать, растирать в порошок, выжимать последние соки из останков животной и растительной плоти.

И во всем надо было соблюдать точность: во времени, порядке, формах, размерах …

Этого я не мог понять. Не все ли равно было нарубленному корню мандрагоры или растертой в порошок печени какого-нибудь соплохвоста, когда отправляться в котел и сколько там находиться: минутой больше или меньше - какая разница!?

Но все эти мертвые частицы вступали в какой-то непостижимый для меня союз, и, наконец, я понял, что они продолжали жить, просто в ином качестве. Ценой собственной жизни они порождали нечто новое и потому требовали гораздо больше почтения к столь важному и таинственному акту.

Это я должен был умереть, пока стоял над котлом, где свершалось таинство. Отрешиться от всего, забыть о своем страхе, о сомнениях и обидах, я должен был превратиться в безупречный механизм, в часы с секундомером, в набор совершенных инструментов. «Мертвецы» не прощали ни одной ошибки, не давали ни малейшего шанса и карали ужасными порождениями, химерами с отвратительными запахами и разрушительной сутью. Иногда они действительно совершали разрушения, в негодовании взрывая сосуд и пытаясь выплеснуть гнев на своего бездарного творца.

Но ведь понять, кем ты должен быть – это далеко не все. Как это воплотить - вот задача! Мало того, что я всегда был рассеянным, мечтательным и слишком впечатлительным (этого было бы уже достаточно, чтобы из меня не получилось бесстрастного жреца), так еще за спиной то и дело маячил мой беспощадный наставник, и я терял последние остатки самообладания.

Сегодня я выкинул новую штуку, после которой мне не хочется больше идти в лабораторию. И опять профессор Снейп тоном, не терпящим возражений, назначил мне время занятия… А я вот не знаю, пойду ли. Хотя, если не пойду, он может подумать, что я испугался. Почему меня это так волнует?

Дело в том, что я сделал почти все правильно. Это самое обидное. Хотя заслуга невелика, я готовил то же самое противоожоговое зелье. Интересно, сколько раз я буду его готовить, если соглашусь продолжать это безумие? Наверное, профессор Снейп решил поставить эксперимент на своем самом тупом ученике. Будет потом рассказывать, как этот идиот на сто двадцать пятый раз, наконец, сумел приготовить одну из самых простых лекарственных мазей, и шипеть на уроке какому-нибудь очередному неудачнику: «Уж не решили ли вы превзойти легендарного Невилла Лонгботтома, мистер такой-то!». А бедняга будет краснеть и мечтать провалиться сквозь землю.

Зря я так. Понимаю, что это неправда. Хотя бы потому, что профессор Снейп не стал бы тратить время и ингредиенты ради такой ерунды. И не только поэтому.

Вместо того чтобы злиться на себя, а заодно и на весь мир, лучше спокойно проанализировать свои ошибки. Сегодня был очевидный прогресс. Я двигался точно по инструкции. А профессор, надо отдать ему должное, почти и не подходил ко мне, видимо, поняв, что это мешает мне сосредоточиться. Вчерашний день сильно утомил меня, хотелось спать и от этого эмоции несколько притупились. Я не волновался так, как обычно, и благополучно подходил к концу. И тут, воодушевленный (точнее, возгордившийся) успехом, я понадеялся на свою куриную память: не сверившись с рецептом, я накапал в котел восемь капель гноя бубонтюбера (вместо трех) и три капли крови венгерской хвостороги (естественно, вместо восьми). То, что я сделал что-то не то, я понял только по взгляду подошедшего профессора, который, заглянув в котел и принюхавшись, отправился к шкафу с перчатками.

- Ничего не трогайте без меня, мистер Лонгботтом!

Я взял рецепт, пробежал его глазами и с ужасом уставился на два последних пункта. Вот идиот! Ну почему я поленился заглянуть в него?!  Как я теперь объясню профессору Снейпу, что я все делал правильно, что я не безнадежен…дурацкая самонадеянность…больше такого не повторится…но я же не смогу этого сказать…

Тем временем профессор вернулся с большой банкой из толстого мутного стекла, и надев перчатки, стал аккуратно переливать в нее содержимое котла. Я смотрел, как вязкая серая жижа нехотя переползает в новый сосуд, и очень хотел спросить, что же такое у меня получилось, но не решался. Единственное, что меня утешало, так это несомненная ценность сваренного мною загадочного зелья. Я тоже был в перчатках, которые полагалось надеть перед тем, как брать склянку с гноем бубонтюбера, но профессор не предложил мне поучаствовать в процессе. Закончив, он запечатал банку, снял перчатки и, достав волшебную палочку, заклинанием нанес на ее поверхность какое-то неизвестное мне название.

Затем он велел мне очистить котел с помощью магии (такого еще не было) и куда-то ушел, захватив с собой банку. Я уже хотел снять перчатки и достать палочку, но любопытство пересилило страх. Подойдя к котлу с остатками зелья, я тоже принюхался. Пахло не очень приятно, что не удивительно при таком составе (особенно явственно ощущался запах гноя), но слабо и вполне терпимо. Я обмакнул палец и поднес поближе к носу. Запах был тот же. Я наклонился еще ближе и мне показалось, что в носу стало пощипывать и нагреваться. Я уже хотел убрать руку, но тут дверь с грохотом распахнулась, от неожиданности я вздрогнул и попал пальцем прямо в ноздрю. О том, что было дальше, я, наверное, еще долго буду вспоминать с содроганием. Ощущение было такое, будто сквозь носовую полость мне пропустили раскаленный металлический прут и воткнули прямо в мозг. Несколько секунд я просто хватал ртом воздух, ничего не видя и не понимая, а потом завопил от ужаса так, как не кричал и под Круциатусом. Я бы наверное разнес все вокруг, но сильные руки вдруг бросили меня на стул, и в следующее мгновение в нос полилась какая-то жидкость, от которой дикая боль постепенно превратилась в болезненное, но терпимое жжение.

Наконец я начал что-то соображать и различил голос профессора Снейпа.

- Не ожидал от Вас, мистер Лонгботтом! В отличие от Поттера, который любит совать нос во все подряд, Вы казались мне благоразумнее.

Я сидел на стуле, комкая в руках какую-то тряпку, которую профессор сунул мне в качестве платка. Перчаток на мне уже не было. Не помню, как я их стащил, а может это сделал и не я. Нос и горло сильно болели, глаза щипало, как от лука, и из них безостановочно текли слезы.

Профессор продолжал закапывать мне в нос лекарство и высказывать все, что я и так много раз от него слышал. Только сравнение с Поттером поразило меня новизной.

Вдруг я вспомнил свою бабушку, которая всегда ругала меня, если я получал какую-нибудь детскую травму: лечила, приводила в чувство и кричала одновременно. Потом я понял, что она переживала и просто не умела иначе выразить свои чувства. А тогда я очень обижался и думал, что если бы со мной были родители, все было бы иначе. Они бы меня пожалели. Мама гладила бы по голове, целовала и говорила какие-нибудь ласковые слова. И отец бы сказал что-нибудь, вроде: ничего сынок, до свадьбы заживет, и похлопал бы по плечу.

И мне опять стало так жалко себя, что я уже заревел навзрыд.

- Прекратите, Лонгботтом, сколько Вам лет?!

Профессор будто читал мои мысли. Он перестал ругаться, взял меня за плечи и поставил на ноги (хотя я и сам мог встать), взял платок (на мгновение мне показалось, что он собирается утереть мне нос), потом сунул его обратно мне в руки. Кажется, он растерялся.

Потом профессор отвернулся, достал палочку, и стал наводить порядок, первым делом ликвидировав остатки опасного зелья.

Не поворачиваясь, он сообщил мне, что урок окончен и что он ждет меня завтра. Я поплелся к себе, весь зареванный, как назло, наткнулся на мадам Помфри и за спиной услышал ее бормотание:

- Бедный мальчик!

Похоже, что из-за меня профессор Снейп приобретет репутацию еще большего чудовища, чем в былые времена. А это так несправедливо! Значит, буду ходить к нему и готовить одно и то же зелье хоть сто двадцать пять раз подряд, и если он однажды меня выгонит, то всем будет понятно, что это случилось исключительно из-за моего идиотизма.

Бесплатный конструктор сайтов - uCoz